Площадь павших борцов
Валентин Саввич Пикуль
Площадь павших борцов
Светлой памяти отца, Саввы Михайловича Пикуля, который в
рядах морской пехоты погиб в руинах Сталинграда — с сыновней
любовью посвящаю.
Начинать лучше с конца
Последний самолет из Сталинграда… самый последний!
6-я армия Паулюса давно потеряла аэродромы в Питомнике и Гумраке; трехмоторный
Ю-52 с трудом оторвался от земли — среди гиблых воронок, обгорелых грузовиков и штабных
автобусов, забитых окоченевшими трупами. Чтобы скорее уйти от огня зениток, пилот
слишком резко набрал высоту, при этом мешки с полевой почтой сами по себе откатились в
хвост фюзеляжа… Перегруженную машину трясло от близких разрывов, осколки часто
барабанили в корпус.
Штурман прогорланил:
— Это развлекаются русские девки, которых Сталин соблазнил зенитками, вот они и
лупят. Поверьте: лучше было десять раз пролететь над Тобруком или Мальтой, нежели один раз
над русскою Волгою…
Ю-52 еще недавно снабжал армию Роммеля в Африке и потому летел над заснеженной
степью — желтый, как заморский попугай, замаскированный под цвет пустынь Киренаики.
Штурман велел радисту передать в Полтаву, что «воздушный мост» 6-й армии Паулюса
разрушен, пусть никто не вздумает повторить их опыт: они последние! Радист сообщил:
— Сальск уже не принимает, садимся в Новочеркасске. Не знаю почему, но это — личное
распоряжение Геббельса.
— Геббельс? — удивился пилот. — Но с каких это пор министр пропаганды стал
вмешиваться в дела военных?
— Сам дьявол в делах Берлина не разберется…
На аэродроме в Новочеркасске самолет ожидала команда полевой жандармерии и служба
войсковой почты. Семь мешков с последними письмами последних солдат «крепости
Сталинграда» шмякнулись на снег, словно лягушки. Теперь предстояла проверка пассажиров,
улизнувших из Сталинграда. Раненых из «котла» давно не вывозили. Покидающие «котел»
должны были иметь разрешение на вылет, заверенное лично Паулюсом или начальником его
штаба Артуром Шмидтом. Но была еще спасительной для счастливцев справка о тяжкой
болезни за подписью генерала-профессора Отто Ренольди — главного врача окруженной
армии. Среди пассажиров Ю-52 только один капитан улыбался, почти блаженно. Остальные —
как выходцы с того света. Впрочем, хлопот жандармерии они не доставили: кинооператор из
ведомства Геббельса с отснятой пленкой, немощный генерал с камнями в печени, инженер по
наладке станков, звания которого в «котле» казались лишними, зубной техник, инспектор
метеослужбы, два священника и прочие. Дошла очередь и до капитана, о принадлежности
которого к войскам связи можно было судить по желтым петлицам…
Блаженная улыбка еще не покинула его лица.
— Сейчас, сейчас, — пугливо говорил он, ковыряясь в обширном бумажнике. — Генерал
Шмидт даже настаивал на моем вылете. Не могу найти! Куда я засунул эту справку?
— Причина вылета? — спросили жандармы.
— Специалист по штабным телетайпам.
— Это профессия, но это не причина.
— Мне обещано место в гарнизоне Кракова.
— Тоже не причина. Может, вы ранены?
— Нет… Впрочем, нуждаюсь в операции.
— Тогда где же справка генерала Ренольди?
— Ренольди меня осматривал, но я…
— Ясно, — сказал офицер полевой жандармерии, и на его груди качнулась большая бляха
с № 3307. — Отойдите.
— В сторону… быстро! — заорали жандармы.
Только теперь капитан все понял, и улыбку блаженства сменила серая, как гипс, маска
ужаса.
— Не надо… прошу вас, — бормотал он, становясь жалким. — Клянусь… у меня жена…
трое детей! Вот они…
Он загораживался фотографией трех кудрявых детишек.
Eго расстреляли под брюхом самолета, который медленно докручивал в морозном воздухе
последние обороты пропеллеров. Большие жирные вши ползали на застывающем трупе…
Жандарм под № 3307 еще продернул затвор «шмайсера».
— Когда же это кончится? — сказал он…
Через пять дней все кончилось: Паулюс капитулировал.
* * *
Был объявлен трехдневный траур. Театры, рестораны и даже пивные закрыли. Берлинское
радиовещание транслировало траурные марши Бетховена; жутко было от мощного
вздрагивания оркестров — от «Гибели богов» Вагнера. Политический радиокомментатор Ганс
Фриче прослушивал последнюю сводку советского командования, которую Москва передавала
на немецком языке. За этим занятием его и застал Геббельс.
— Ну, что они там? — спросил министр пропаганды.
— Торжествуют… Конечно, такого еще не бывало: один фельдмаршал и сразу двадцать
четыре генерала, куда же больше? Сейчас их там загонят в подвалы огэпэу, где они и подпишут
все, как миленькие… А потом — пиф-паф в затылок!
Беседа проходила в Радиодоме на Мазурен-аллее.
— Надо бы вытащить к микрофону сына Паулюса, — сказал Геббельс. — Он в чине
майора, тоже был в шестой армии, хотя котел его миновал. Я уже слышу скорбный, но
мужественный голос сына, вещающего Германии о героической гибели отца на приволжской
площади Павших Борцов…
Геббельс шлепнул на стол папку, перечеркнутую по диагонали красной полосой,
означавшей: совершенно секретно. Неожиданно завел речь о жене Магде и о своем пасынке.
— Ночью она, бедняжка, опять жаловалась на, перебои в сердце. Я понимаю ее страдания:
Гервальд повидал только Крит, и теперь она боится, как бы его не загнали на Восточный фронт.
Материнское сердце! Тут ничего не поделаешь… Ну, — спросил он, — а как дела с почтой из
Сталинграда?
Над Германией погребально звонили церковные колокола. Фриче был весь в черном —
Страница:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
|
