Литературная
Коллекция

Произведения:

Валентин Саввич Пикуль

   
 
 

Баязет

— ? !
— Нет, нет, вы постойте, — остановил он раскрывшего рот Карабанова, — выслушайте
меня до конца. Я понимаю, что при таких обстоятельствах, в каких мы с вами пребываем
сейчас, надо отбросить все личные соображения. Согласен с вами. И я это сделал.
Я уже говорил с Пацевичем, пытался воздействовать на него через Штоквица. Даже через
Исмаил-хана. Но наш полковник — вот!
Никита Семенович постучал костяшками пальцев по краю дубового стола и печально
закончил:
— Одно могу сказать, поручик: вот скоро будет офицерское совещание, и пусть оно
решает вопрос о том, что следует предпринимать далее в гарнизоне.
Карабанов долго молчал, раздумывая о судьбе Баязета, потом спросил:
— Скажите, господин полковник: неужели мы всегда так воевали?
Хвощинский поразмыслил:
— Да, пожалуй, всегда… Войны ведь, — продолжал он, немного помявшись, — не
каждый день бывают. Поначалу лезут всё больше на авось, валят промах на промахе. Наконец
выучиваются. Бьют врага уже как надо. А войне-то, глядишь, и конец. Допущенные ошибки
стараются замолчать. Историки врут. Военные специалисты хотят позабыть старые невзгоды и
погрязают в изучение мелочей.
Нагрянет новая война, и опять старые ошибки на новый лад. Или же наоборот: новые —
на старый. Реляции-то пишут, поручик, хитро.
Читатель — дурак и верит… Я не доживу, — с грустью закончил Хвощинский, — но вы,
Карабанов, еще будете читать правду об этой войне.
За спиной Андрея послышался голос Аглаи:
— Чай готов. Ах, простите, тут еще кто-то!
«Кто-то! — сердито подумал поручик. — Могла бы и по спине догадаться, — кто…»
— Пойдемте-ка пить чай, — предложил Хвощинский, вставая. — Моя супруга наготовила
чудесных бубликов. Правда, из ячменя — муки-то ведь нету… Вы никуда не спешите?
— Да нет, никуда, — согласился Андрей, глянув на часы, и подумал: хорошо ли он
закрепил веревку?
За столом они переглянулись с Аглаей. Знакомая улыбка тронула краешек ее губ. Она
была в домашнем капоте, обнаженные до локтей ее руки плавно двигались над столом, что-то
брали, куда-то спешили; это был какой-то чарующий рассказ — рассказ женских рук о
семейном тепле и домашнем уюте, какого Карабанов еще не испытывал в своей жизни.
— Вот и вода, — продолжая свою мысль, сказал Хвощинский, когда Аглая протянула ему
чашку. — Никто не думает о том, что мы находимся в чужом городе. Что в один прекрасный
день вода может оказаться отравленной, и тогда…
— Ты вечно любишь преувеличивать, — сказала Аглая, посмотрев на Андрея, и улыбка
опять коснулась ее губ.
— Действительно, — ответил Андрей, идя на помощь полковнику. — И о воде тоже никто
не думает. Я возлагаю большие надежды на это собрание. Турки ведь совсем рядом.
— А вы знаете где? — спросил Хвощинский.
— Я встретил их табор вблизи Вана.
— Это было не сегодня. А сегодня пришел мой старый лазутчик Хаджи-Джамал-бек, и он
сказал, что конница раскинула табор уже в тридцати пяти верстах от Баязета…
— Значит… — начала было Аглая.
— Значит, — резко оборвал ее Хвощинский, — полковник Пацевич может кейфовать.
Турки еще не забрались к нему в спальню! ..
Карабанов вышел из киоска вместе с Аглаей. Посмотрели один на другого. Так смотрят
люди, хорошо знающие друг друга. И такие взгляды бывают понятны только им.
— Ну? — сказал Андрей. — Чему ты улыбалась?
— Так.
— А все-таки?
— Не скрою: я рада…
— Чему?
— Ты же сам знаешь — чему: рада тебя видеть.
— Уже не сердишься?
— Нет. Я, видишь ли, становлюсь собственницей. А это, наверное, нехорошо… И потому
не сержусь.
— Аглая, — он слегка дотронулся до ее руки.
— Что? .. Что, милый?

 

На правах рекламы:

ssang kyron, rexton, ssangyong rodius

 
   

© 2006-2008 Фонд "Литературная коллекция"