Литературная
Коллекция

Произведения:

Валентин Саввич Пикуль

   
 
 

Баязет

он стал вымещать свою ярость на денщике; было слышно, как он обрабатывает его за дверью
своей каморы:
— Я вот тебе Европу-то распишу.
— То есть, — комментировал юнкер Евдокимов, — даст по личности.
— Я тебе так врежу по толстой Азии…
— Что сидеть будет больно, — подхватил юнкер, искренне забавляясь.
— Какой все-таки у нас полковник блестящий знаток географии. Просто приятно служить
под началом такого образованного господина!
Так текли эти дни в Баязете.

4

Сивицкий недаром отчитал Аглаю: он ожидал видеть помощницу, труженицу. Но когда
перед ним появилась эта шуршащая кринолинами дама с целой сотней шпилек в волосах, он
был вынужден сразу же показать ей, что здесь нужно самопожертвование, а не только
сострадание к «бедному русскому солдатику».
Кстати, этой несчастной фразы, придуманной о русском солдате квасными патриотами,
Александр Борисович не мог переносить:
— Какой там, к черту, «солдатик»? Здоровенный бугай, каши нажрется, чарку-другую
хватит, идет — аж земля трещит, всю казарму провоняет… А его «бедным» зовут! Это всё
психопатки-бабы придумали!
Вскоре госпожа Хвощинская приятно удивила его: она была трудолюбива, скромна, уже
одно ее присутствие как женщины несколько скрашивало тягостную обстановку крепостного
госпиталя.
В преддверии «амбуланса» сидел на табурете вечно полупьяный фельдшер Ненюков. В
его подчинении находились войсковые цирюльники и костоправы, умевшие вправлять вывихи
и накладывать лубки. Сам же фельдшер, пока в госпитале было спокойно, всеми правдами и
неправдами искал случая напиться, и Сивицкий выпроваживал его из «амбуланса» в прихожую.
Ненюков сидел там, в мрачном полумраке, перед тетрадью для записи больных и каждого
солдата пугал строгим вопросом.
— Кво вадис, инфекция? — спрашивал он, тут же переводя божественную латынь на
русский язык: — Куда прешь, зараза?
А зараза в гарнизоне уже появилась. Мириады мух, нечистоплотность, общение с
животными, запущенные источники, нехватка мыла все-таки сделали свое дело: появились
первые признаки перемежающейся лихорадки, дизентерии и особой формы «сухарного
поноса»; трое больных находились уже в коматозном состоянии.
По вечерам солдаты стали получать хинную водку, офицеров Сивицкий настойчиво
пичкал хинином.
— Я хочу, — говорил капитан, — чтобы над моим госпиталем можно было написать те
пять слов, которые писали когда-то в древности над дверями античных лечебниц: «Именем
богов смерти вход воспрещен! »
Болезни пробрались не только в солдатские казармы, но и в офицерские палатки. В
«амбулансе» Сивицкого уже перебывали все офицеры гарнизона, за исключением Карабанова и
барона Клюгенау; последнего доктор и не ждал к себе, зная, что прапорщик редко болеет и
даже лихорадку, нажитую в болотах Колхиды, лечит как дикий чеченец (горсть соли распустить
в воде и выпить, после чего ходить по горам до полного изнурения).
Карабанов, удивляя доктора своей выдержкой, долго крепился и все-таки не дотерпел —
пришел как-то под вечер.
— Вы последний в гарнизоне, — заявил ему Сивицкий. — Что случилось с вами? Что и со
всеми, наверное?
Растерянно поглядывая на Аглаю, бывшую тут же, поручик долго мямлил что-то
невразумительное.
— Вы меня, конечно, извините, — покраснел он. — Я и сам не рад… Мне это доставляет
массу неудобств и огорчений… И, однако, я не вижу выхода… А впрочем, я могу прийти в
другой раз…
Извините, пожалуйста…
— Аглая Егоровна, — сказал Сивицкий, не дослушав. — Дайте поручику микстуру из той
бутылки… У него сильный понос! ..
Убежденный холостяк, всю свою жизнь отдавший служению русскому солдату, капитан
Сивицкий иногда бывал по-солдатски груб с Аглаей, но, погорячившись, сам подходил к

 

На правах рекламы:

 
   

© 2006-2008 Фонд "Литературная коллекция"