Литературная
Коллекция

Произведения:

Валентин Саввич Пикуль

   
 
 

Баязет

Хорошо полковнику. Даже очень хорошо. Ведь он не кто-нибудь, а полковник. И его
должны слушаться. И уважать. Кровать удобная, молнией тоже никак не убьет; вина
отхлебнешь, а потом можешь читать изречения из Корана. Вон их сколько намалевано по
стенкам!
Но полковник арабского не знал.
— Хи-хи-хи, — тоненько смеялся Адам Платонович, подпискивая от удовольствия, —
хи-хи-хи… Ой, не могу, хи-хи-хи! ..
Это он вдруг заметил, что на потолке арабские письмена переплетаются в забавный
порнографический узел. Исхак-паша, видать, был не дурак. Заповеди Корана вроде и не
нарушены, а в то же время забавно, очень…
— Ой, господи, хи-хи-хи, — смеялся полковник, и его живот трясся под одеялом мелкой
рассыпчатой дробью.
Тут двери открылись, и вошел человек, которого Пацевич никогда и не видел. Рваный
казачий мундир, худое, заросшее щетиной лицо, а из разбитых сапог торчат черные, в
запекшейся крови, распухшие пальцы.
— Карабанов? — воскликнул полковник. — Это вы?
— Я.
— Но, милый, откуда? .. Что с вами?
— Я закончил рекогносцировку, полковник.
Пацевич всплеснул руками:
— Закончили? Голубчик вы мой…
— Да, закончил, полковник. Турки действительно собирают силы в окрестностях Вана.
Численность могу определить лишь приблизительно.
— Ну и сколько же их там, подлецов?
— Тысяч двадцать — тридцать. Не меньше.
— Да идите-ка вы… Откуда их столько?
— Не меньше, полковник. И еще артиллерия… А я потерял за эти дни тридцать два
человека.
— Как вы дошли? — спросил Пацевич.
Вместо ответа Карабанов достал «смит-вессон» и, щелкая курком, провернул перед
полковником весь пустой барабан револьвера:
— Видите? Одни дырки… Вот так и дошли! ..
— К ордену вас, голубчик, к ордену, — запричитал Пацевич, — завтра же в Тифлис
писать бу-бу-буду…
— Эх, полковник! Тридцать два «Георгия» им теперь не нужны…
Карабанов повернулся к дверям, но Пацевич остановил его неожиданным возгласом:
— Куда же вы, голубчик? Вы бы хоть поцеловали меня.
В голове поручика все ходуном ходило, звон стоял, перед глазами еще двигались
песчаные осыпи, сплошь в пустых гильзах, — не сообразил даже, о чем его просят.
— Нет, извините, полковник. Целовать вас не буду — боюсь укусить…
Он щелкнул каблуками и круто вышел. На дворе кто-то схватил его в обнимку, закричал в
самое ухо:
— Карабанов, бегите скорее: там ваши казаки милицию убивают! ..
— Ну и пусть убивают, — ответил Андрей.
Решил не вмешиваться. Потом раздумал. Не спеша дошел до милицейских казарм, выбил
ногою дверь. Черт возьми! — кажется, действительно убивают. Озверелые казаки, загнав
дезертиров в угол, хлестали их нагайками, били ножнами шашек, из дикой свалки доносились
хрипение, вой и приглушенные крики.
Андрей крикнул:
— Довольно! Довольно, говорю я вам… Они и так будут помнить, каково бросать своих
товарищей…
Подошел Дениска в разодранной до пупа рубахе; с рассеченной губы стекала струйка
крови.
— Хоть душу отвел, ваше благородие!
— Иди спать. Все идите…
И была ночь, и снился сон: усадьба Карабановых стояла на опушке леса, а за лесом,
говорили, лежит Рязань, и он убежал однажды мальчишкой в ночь, и его нашли цыгане и
привезли домой; нянька уложила в постель, и ему было радостно, что это его постель, и бежать
больше никуда не надо; а утром он проснулся оттого, что кто-то гладил его по лицу и слезы
капали ему на щеки:
это мать гладила его, это мать плакала над ним…
Карабанов открыл глаза. Аглая сидела перед ним, гладила его лицо и тихо, закусив губу,
плакала.

 

На правах рекламы:

 
   

© 2006-2008 Фонд "Литературная коллекция"