Литературная
Коллекция

Произведения:

Валентин Саввич Пикуль

   
 
 

Баязет

Казаки, не прекословя, оттянули свои винтовки к себе, полезли в карманы за кисетами.
И тут случилось такое, что дано видеть раз в жизни: скалы и камни, до этого черные и
безжизненные, вдруг расцвели красными пятнами, словно неожиданно созрели небывалые
ягоды: это турки все разом, как по сигналу, подняли из-за укрытий свои головы в красных
тюрбанах и фесках…
Стало непривычно тихо, и в этой тишине, захлебываясь от дурацкого восторга,
поросенком завизжал Дениска:
— Братцы-ы, малина во Туретчине поспела… Зовите девок на ягоды! ..
Грянул хохот. Казаки так тряслись от смеха, что даже прыгали животами по камням.
Повсюду слышались веселые дополнения:
— Малина! .. Девок станишных! .. В подолы, братцы, турку собирать будут! .. В подолы! ..
Дениска, кажи, кажи турке…
Турки же выползали из своих каменных нор, прислушивались.
Им был непонятен этот смех, если гяуров всего лишь одна сотня, а их шестьсот, и каждый
на коне; может, неверные посходили с ума от страха и сейчас сами перережут один другого? ..
— Дениска! — надрывались казаки. — Кажи, кажи туркам, как девки по ягоды ходят!
Но дерзкий смех казаков наконец дошел до сознания турок. И тогда волосатый бунчук
опять медленно пополз в долину, послышался рев буйволовых рогов, раздались воинственные
вопли: турецкие орты снова двинулись в атаку.
— Ложись, братцы, — крикнул урядник, — идут! ..
Карабанов провернул барабан револьвера и пересчитал желтые головки патронов: их было
всего четыре.
И, готовя себя к смерти, он сказал:
— Эх, выпил бы я сейчас ледяного шампанского!

15

Солдаты приветливо распахнули шлагбаум, и Аглая увидела первую улицу Баязета,
которая была сплошь вымощена собаками разных мастей и возрастов. Первый нищий,
встреченный женщиной, поразил ее своей истинно восточной изощренностью. Это был человек
сухой и желтый, зубы его были мелкими, как перловая крупа. На нем висели какие-то вшивые
лохмотья, вместо ушей виднелись лишь одни слуховые отверстия. На груди его был наколот
странный узор, затертый порохом, а правое плечо хранило следы ужасной операции.
Отрезанная рука лежала тут же: искусно высушенная, с растопыренными пальцами и вделанная
в подставку, похожую на подсвечник, эта рука держала миску для собирания милостыни.
— Аллах версии! — ответил урод, когда Аглая бросила ему в миску пиастр, и
правоверные уста нищего снова окутались струями табачного дурмана.
Стегая по передку длинными, в репьях и колючках, хвостами, ленивые ишаки втащили
санитарные фургоны в Баязет, поволокли их в сторону крепости.
Аглая сказала:
— Боже мой, какой ужас, и это город? ! Как здесь могут жить люди? .. Как они не бегут
отсюда куда глаза глядят? ..
Мимо тянулись грязные глинобитные сакли и черные дыры лавок с тряпьем,
развешанным для продажи. Тут же, среди улицы, армяне-торговцы жарили шашлыки, кузнец
подковывал лошадь, душеприказчик, он же и врач, рвал клещами зубы. Закутанные во все
черное (только блестели испуганные глаза), вприпрыжку семенили по обочинам сухие, как
палки, баязетские жены.
И повсюду была пыль, и в этой пыли копошились, как черви, турецкие нищие. С язвами
на лицах, безглазые, безрукие, со страшными шрамами сабельных ударов, — кошмарное
наследие побед султана. И каждый из них тянул к женщине руку, с варварским фанатизмом
совал под колеса фургонов обрубки своих ног и рук, каждый выкрикивал одно и то же:
— Йа, хакк! .. О истина! .. О бог! ..
Раскрыв ридикюль, Аглая щедро и часто швыряла монеты.
Сейчас ей было страшно чего-то и даже не любопытно. А когда фургон въехал в крепость,
женщина не сдвинулась с места, и Хвощинский сам опустил ее на землю, сказав:
— Ну, что с тобой? Ты какая-то странная… Кто тебя так напугал? ..
Он поцеловал жену в лоб, как целуют детей, и Аглая понемногу успокоилась. В киоске
дворцовой мечети, куда провел ее муж, было прохладно, глаза невольно отдыхали на
полинялой мусульманской мозаике. А в бутылке стояли цветы — они уже поджидали ее: цветы
совсем незнакомые, нерусские, они ничем не пахли.

 

На правах рекламы:

 
   

© 2006-2008 Фонд "Литературная коллекция"