Литературная
Коллекция

Произведения:

Валентин Саввич Пикуль

   
 
 

Баязет

Юнкер достал бумажник, перевязанный шелковой тесьмой, вынул фотографии. С одной
из них на Карабанова глянули умные выразительные глаза, и эти глаза, казалось, спросили:
«Разве вы сомневались? ..»
— Да, красива, — согласился Андрей и, подхватив ведро, снова жадно напился. — А это
кто, юнкер? — он не совсем вежливо ткнул пальцем в другую фотографию.
— Моя невеста.
— Из дворян?
— Нет, дочь священника. Сейчас она учится в Женевском университете. Когда вернется,
мы поженимся. Так договорились…
Донесся глухой топот копыт, и, размахивая широкими рукавами, в конце деревни
показался скачущий персидский сарбаз. Еще издали, заметив казаков, он вскинул пороткое
копье, закричал чтото — не то гневно, не то приветственно, — и Карабанов злобно выругался:
— Ну, юнкер, кажется, влипли! Теперь князю Горчакову хватит работы: ведь наши карты
не будешь показывать дипломатам в Париже и Вене.
— Ваше благородие, — подоспел Дениска, — надо бы у персюков лепешек купить.
— Я тебе сейчас такую лепешку дам… Понимаешь ли ты, дурак, что мы наделали?
Дениска хлопал глазами — не понимал: овцу из баранты увести можно, а купить лепешку
почему-то нельзя. Вот и разбери господ офицеров!

13

Сарбаз оказался вежлив.
Ласково пошипел на казаков, которые стали щупать мостолыжки его коня, он прижал
руки к сердцу и сладко улыбнулся. Потом сказал, что его шах — средоточие вселенной,
убежище мира и мудрости — желал бы видеть гостей в своем доме, и отказ огорчит шаха, и
вода покажется ему горькой, и звезды потухнут на небе…
— Надо ехать, — неуверенно посоветовал Евдокимов, — может, так будет лучше.
Карабанов вскинул свое мускулистое тело в седло, захватил между пальцев мокрые от
пота поводья.
— Едем, — решился он. — Чтоб не показалась шаху вода горькой…
Летняя резиденция макинского шаха оказалась неподалеку; она раскинулась в
бледно-голубой, как старинная выцветшая акварель, глубокой лощине, по дну которой с
сердитым хрюканьем пробегала река. Андрей велел казакам дать отдых лошадям, никуда не
разбредаться, и вскоре перед двумя офицерами распахнулись ворота цветущего сада.
— А вы сможете, господин поручик, вести разговор с шахом?
— Думаю, что с ревнивой женщиной разговаривать труднее, — вяло улыбнулся Андрей:
он устал.
— И надо обязательно снять обувь.
Карабанов даже присвистнул:
— Вот это хуже. Носков нет. А портянки… стыд и срам! Вонь…
— Как же нам быть? — спросил Евдокимов.
— А вот так, — Карабанов стянул с себя сапоги и опустил ноги в ручей. — Пойдем
босиком, — сказал он.
Где-то в глубине сада звенел колокольчик.
Серхенг-полковник с лицом калмыка пришел за ними. Офицеры встали и, взяв сапоги в
руки, босиком пошли во дворец. В преддверии диван-ханэ их встретили молодые красивые
тюфенкчи — телохранители шаха, набранные из юношей знатных в Персии фамилий.
В руках они держали боевые топорики-теберзины, кованные из темной бронзы. Здесь, на
пороге аудиенц-зала, русские офицеры оставили оружие, обувь, нагайки и — уже в
сопровождении слугферрашей — тронулись внутрь дворца.
Макинский шах оказался благообразным старцем с длинной подкрашенной бородой
темно-малинового цвета, опускавшейся до пояса. Молодые глаза его смотрели на вошедших
офицеров умно и весело. Одет он был в синий шелковый халат, опушенный мехом; чалму его
украшал крупный аграф из мелких дешевых рубинов, длинные ногти шаха были упрятаны в
золотые наперстки.
— Селам алей-кум дустэ азиз-эмэн, — почтительно ответил макинский шах на
приветствие и, естественно, спросил о цели их пути: — Куджа шума мерэвид?
Карабанов осмотрелся внимательнее. Над головой шаха висела простая (какие продаются
в Петербурге за гривенник) клетка с канарейкой. Но возле окна стояла дорогая гальваническая
машина. Левую стену украшал, противореча законам шариата, портрет госпожи Рекамье
(неумелая копия с Давида), а справа висел портрет императора Николая I в форме Прусского
кирасирского полка его имени.

 

На правах рекламы:

 
   

© 2006-2008 Фонд "Литературная коллекция"