Литературная
Коллекция

Произведения:

Валентин Саввич Пикуль

   
 
 

Баязет

— Прапорщик Латышев, — приказал Хвощинский, — ваша обязанность, как
визитер-рундера, заключается не только в том, чтобы. ..
И выстрел грянул! За ним второй…
Цепь караула сломалась, из нее вырвался один солдат и рухнул под пулей возле ног
Хвощинского. Это был молодой пионер из вольноопределяющихся — вчерашний студент
Казанского университета; худенькая шея его тонким стеблем тянулась из жесткого воротника
солдатского мундира.
— Ваше высокоблагородие, — сказал он, шепелявя и пришепетывая, — это готовилось
для вас. Я же — из зависти — принял на себя. Надеюсь, вы не будете за это строги ко мне? ..
Хвощинский склонился над раненым, рванул на нем рубаху:
вдоль бледной груди ярко алел кровавый зигзаг от штуцерной пули.
— Что же это ты… с ы и о к? — И полковник заплакал.
Студента подняли и унесли. Выстрел был сделан с высоты Красных Гор, и казаки, мигом
слетавшие туда, нашли только одеяло с клеймом английского производства, по которому густо
ползали вши.
Развод караула был закончен как всегда.
Вольноопределяющийся умер к полудню, и на Холме Чести прибавилась еще одна
могила.
— Завидую вам, полковник, — хмуро признался Штоквиц, — вот меня бы так не закрыли
от пули…

12

Серым волком в поле рыщешь, Бродишь лешим по ночам — И себе ты славы ищешь, И
несешь беду врагам…
Казачья песня, 1877 год
Карабанов проснулся: прямо на него, ощерив желтые крупные зубы, глядел провалами
глазных впадин человеческий череп, а рядом вылялись осколки разбитого кувшина. Тогда он
перевернулся на другой бок, и Дениска Ожогин, растопырив губы, с хрипом дохнул на него
перегоревшим запахом лука и водки.
От страшной ломоты в теле поручик вставал как-то по частям.
Сначала оторвал от пола затылок, лопатки, потом поясницу. Наконец сел. Зевнул. Болела
спина. Вчера, когда они добрались до этого заброшенного караван-сарая, было так темно, что,
наверное, и на скорпиона лег бы — и не заметил.
— Пошел вон, — тихо сказал поручик и поддал по сухой черепушке.
Слегка погромыхивая по каменному полу, человеческая голова, когда-то полная надежд,
страстей и мечтаний, откатилась в угол…
Через узкие софиты окон уже сочился пасмурный рассвет.
— Конча-ай ночевать! — подражая уряднику, крикнул Карабанов, и старый караван-сарай
постепенно пробудился.
Трехжонный, в одних штанах, уже ловил воду из глубин бездонного колодца, а юнкер
Евдокимов держал его за ремень, чтобы он не свалился в зияющую страшную пустоту.
Подходили казаки и эриванские милиционеры, по-мужицки скребли пятернями свои вихры,
строились за водою в очередь.
— Мыться запрещаю, — сказал Карабанов. — Вода только для питья. Наполните фляги…
— Кажись, зачерпнул, — густо крякнул урядник. — Держите меня, господин юнкер. Не
дай-то бог, свалюсь и всех дел на этом свете не переделаю…
Ведро тянулось страшно долго. Когда ж вынули его из глубины земли, все увидели, как
мечутся в воде какие-то красные жуки вроде клопов, и Андрей ударом ноги перевернул ведро
— клопы запрыгали в горячем песке.
— Седлай коней, — хмуро повелел поручик. — Вечером будем на Соук-Су, там напьемся.
Всадники седлали непоёных коней. На обвалившемся балконе караван-сарая синий
пустынный голубь чистил перья. Ворковал, как воркуют на родине. Вставало солнце —
громадное, рыжее, проклятое. На далекой скале тонким слоем ваты лежало ночное облако.
Уже было жарко. Земля тихо потрескивала…
Юнкер Евдокимов сам напросился в эту рекогносцировку и был причислен состоять при
отряде милиции. Сейчас он, взволнованный, подъехал на коне к поручику, сказал шепотком:
— Андрей Елисеевич, мне это что-то не нравится…
— Я думаю, — отозвался Карабанов, — нравиться тут нечему!
— Да нет, вы послушайте… Мои эриванцы поглотали воду с вечера и сейчас недовольны.

 

На правах рекламы:

 
   

© 2006-2008 Фонд "Литературная коллекция"