Литературная
Коллекция

Произведения:

Валентин Саввич Пикуль

   
 
 

Баязет

Все народы завидуют славе Турции, Ее сокровищам и могуществу воинов, И потому они
пришли к нам в Баязет…
Певец издал какой-то печальный вой и замолк.
— Итак, — сказал Карабанов, опустив подбородок на эфес шашки, — я на днях ухожу…
У меня будет к вам просьба, барон:
если я не вернусь, напейтесь за меня хоть один раз в своей жизни.
— Я не сделаю этого, — подумав, ответил Клюгенау. — Я лучше напишу стихи на вашу
смерть… Только вы, Карабанов, не погибнете. Вы — злой, а злым людям везет. Их любят
женщины и не трогают собаки.
— А почему бы и вам, любезный барон, тоже не разозлиться? — улыбнулся Андрей. —
Собаки бы вас боялись, а женщины — любили… А?
— Вы шутите, поручик, и ваши шутки злы. Но только не думайте, что я несчастлив — нет,
я счастливее вас, ибо я люблю…
— Что?
— А вот — всё. Даже этого глупого певца на майдане. А что любите вы, Карабанов?
— Мне легче ответить вам, барон, чего я не люблю. Это застарелых долгов, пробуждения
после пьянки, плохих лошадей и женщин, которые умничают в постели.
— Небогатый же у вас запасец! Вроде запаса остроумия у капитана Штоквица с его
мифическим стаканом лафита.
— Но у вас, барон, нет и такого.
— Вы не поэт, Карабанов, — без обиды заметил прапорщик, — и это беднит вас.
Посмотрите хотя бы на ту вон девушку, что идет с кувшином масла на голове. Посмотрите, как
воздушна ее поступь, как равномерны и плавны взлеты ее рук, как грациозно изгибается ее
талия.
— Семенит, — заметил Андрей, посмотрев на девушку.
— Да, — продолжал барон, — она идет шажками мелкими, как зерна бисера. Все девушки
здесь ходят так осторожно, и на Востоке о такой походке даже слагают песни… Вот, слушайте:
Кэлэ, кэлэ, кэлкыд мернэм, Коховокан, кэлкыд мернэм…
— Вы чудак, барон, и большой чудак!
— Может быть, — откликнулся Клюгенау. — Но я вижу поэзию и в этой поступи
девушки. А должно быть, как она прекрасна лицом!
Шествуй, шествуй, готов умереть за походку твою… (армянск.) Девушка с кувшином на
голове поравнялась с офицерами, обернулась — и оказалась отвратительной, сморщенной
старухой с кривым носом и впалыми глазами.
— Ха-ха-ха! — раскатисто рассмеялся Карабанов. — Вот это фокус. Сама жизнь жестоко
мстит вам, барон. Довольно фантазий! ..
— Ах, все это не то… — небрежно отмахнулся Клюгенау. — Вот, например, канава; вы
морщитесь, вам этот запах неприятен, и вы, может быть, вспоминаете строфу Подолинского,
если только читали его когда-либо:
Нет, душистых струй Востока Мне противен тонкий яд, — Разве б гурии пророка
Принесли свой аромат…
Ну, и так далее! .. Мне тоже, признаться, не нравится эта вонь, эти блохи в казармах и эта
жарища. Только не надо юродствовать, Карабанов: с долгами можно расплатиться, похмелье
пройдет, лошадь можно объездить и можно разбудить страсть в женщине. Все это не то,
Карабанов, и… Хотите, я предскажу ваш конец?
— Ну? — строго нахмурился Андрей.
— Ваш конец будет случайным и нелепым. И никто, даже я, ваш покорный слуга, не
напишет стихов на вашу дурацкую погибель.
— Я вас разозлил, барон?
— О нет! Мне жаль вас, Карабанов.
Столик полетел на пол, и чашки со звоном разбились. Клюгенау испуганно вскочил,
отряхивая запачканный сюртук.
— Убирайся вон! — заорал Карабанов. — Немецкому шмерцу не пристало учить меня…
Меня — столбового русского дворянина.
Брысь отсюда, колбасник!
Хозяин лавочки, халдей или бахтиар, сожмурил свои подведенные глазки. Одни только
гяуры могут шуметь так! А правоверный — нет: прощаясь с обидчиком, он бы вежливо
поблагодарил его за мудрую беседу, а придя домой, как следует наточил бы свою саблю.
— Вот… мозгля! — сказал Карабанов и ударом кулака довершил разгром стола.
Хозяин лавочки пошептался с кем-то через ширму и подошел к русскому офицеру.

 

На правах рекламы:

алюминиевые фасады

 
   

© 2006-2008 Фонд "Литературная коллекция"