Баязет
— Мне вот, — сказал он, — мне… — и ткнул в себя пальцем. — Пардон, господа, но мне
кажется странным.. Ведь русский мужик не знает ни истории, ни географии. Единственное
доступное его пониманию — это Иерусалим, а в нем гроб господень, святыня христианства,
которая находится в плену у турок… Отчего же, господа, так охоч до этой войны наш мужик?
Клюгенау сидел в углу, старая шашка лежала поперек колен, косо стоптанные по камням
каблуки его смешно топырились в разные стороны.
— География, — сказал он. — История… — сказал он и повторил зачем-то жест
Латышева, ткнув в себя пальцем.
Бедный прапорщик смутился, заелозил по полу от смущения сапогами.
— Нет, — продолжил он, — господа, так нельзя… Мне вот непонятно. Давайте возьмем
опять-таки историю и географию…
Некрасов уже собирался уходить, но задержался в дверях.
— Хорошо, — сказал штабс-капитан резко, — взяли! .. Конечно, экзамена по истории и
географии нашему мужику не выдержать, и в этом, Латышев, вы безусловно правы. Но —
политическая история! .. О-о, мужик ее знает, поверьте мне, на собственной шкуре. Лучше нас с
вами. Да-с! .. Это его дед, это его сват, это его кумовья да шурины делали историю в турецких
войнах.
Некрасов в возбуждении натянул фуражку на лоб как можно крепче, толкнул уже дверь,
чтобы выйти, но снова остановился и продолжал:
— А история проста. Снимите с мужика рубаху — на груди его рубцы от ран, полученных
в турецких войнах. Если не брезгуете, стащите портки с мужика, — на заднице тоже рубцы. Это
уже следы тех недоимок, которые с него взыскивали розгами, когда Россия уставала от этих
войн. Так вот длится двести лет. Вдумайтесь, господа:
двести лет наш мужик не по карте с указкой, а собственным пузом и задом познает
историю с географией! И дорогу к своим братьям славянам он хорошо знает. Не один поход
туда был. Да и язык… Надо будет, так и до Киева доведет… Всего хорошего, господа!
Штоквиц тяжело посмотрел на Латышева — словно прижал его к стулу своим взглядом:
— Так-то, юноша… Кого до Киева, а кого и до Шлиссельбурга.
Только уж довезет, а не доведет. На казенной троечке. По Тверской-Ямской. С
бубенцами…
Некрасов уже был за дверью, и «бубенцы» Штоквица прозвенели ему в спину. Клюгенау
зевнул и, прикрыв рот ладошкой, метко стрельнул глазами — на Латышева, потом на Ефрема
Ивановича, не спеша поднялся и побрел нагонять Некрасова.
Карабанову оставаться в обществе сухаря-коменданта и прапорщика (которого он в душе
называл не иначе как «недоносок») совсем не хотелось, и он тоже направился к выходу.
— Покидаете нас? — остановил его Штоквиц.
— С вашего разрешения. Спать пойду…
На улице за ним увязался какой-то черный лохматый козел и, тряся бородою, долго
тащился следом за поручиком, о чем-то восторженно блея. Карабанов сначала его отгонял,
потом плюнул, и козел сам отстал. Шел поручик на Зангезур, чтобы, зарывшись с головою в
душные кошмы, спать до вечера, а вечером сыграет он с Ватниным в «дурачка», ибо есаул
другой игры в карты не знал; потом опять спать ляжет, а там и утро наступит.
— Черт возьми! — остановился Андрей. — А где же гром победы, который должен
раздаваться? ..
А гром побед русского оружия уже раздавался, и отзвук их — по газетам и по слухам —
доходил до заброшенного Баязета:
форсировав широкие поймы Дуная, российская армия уже начала освобождение
славянских сел и городов.
Однако же весь этот гром побед прокатывался где-то вдалеке, за горами да за морями, а
Баязет продолжал томиться в знойной духоте, в неверных сплетнях шпионов и лазутчиков, в
кажущемся спокойствии. В окрестностях города рыскали казачьи пикеты, часовые иногда
исчезали со своих постов бесследно, будто их и не было там; только потом, по прошествии
времени, чья-то вражеская рука подкидывала ночью голову часового в крепостной ров, или
ловили на майдане торгаша, просившего двух баранов за шинель убитого.
— Не смущайтесь, — говорил Хвощинский молодым офицерам. — Все это в порядке
вещей. Не забывайте, что это не просто война, а восточная война. Она тем и поучительна для
нас с вами, что в ней никогда не бывает передышек. Держи глаза пошире, а шашку наготове…
Третьего мая вдруг зарокотали в крепости барабаны, и перед строем всего гарнизона была
совершена первая публичная казнь.
На задранных кверху оглоблях санитарного фургона, заменивших виселицу, вздернули
Страница:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
|
