Литературная
Коллекция

Произведения:

Валентин Саввич Пикуль

   
 
 

Баязет

— Поправить крест, — распорядился Штоквиц.
Ватнин откусил размочаленный кончик плети, сплюнул на сторону, сказал задумчиво:
— В двадцать-то девятом годе здесь ишо мой батька, как и мы теперича, Баязет шел
отымать у турка. Ой и страху ж они натерпелись! Две недели подряд по солнышку, как батраки,
вставали и, пока не стемнеет, по стенам насмерть рубились. Ни одного офицера не осталось.
Воды — ни капли, солили конину порохом… Дюжий у меня молодец был батька! Я сопляк
перед ним, он меня в баранку скрутнет и в огород закинет…
Карабанов уютно и мерно покачивался в седле. Над кружками солдатских голов и
папахами казаков торчали, в ряд с пиками, взятые от пыли в чехлы, боевые штандарты. А
вокруг, куда ни глянешь, мелькают крепко взнузданные морды лошадей; местная милиция
щерится зубами на черных прожженных лицах. И висит над людским гвалтом ярко-красное
безжалостное солнце, словно подвешенное над колонной в буром венчике пыли! ..
Но при вести о переходе границы сразу стихли крики и разговоры, казаки оборвали
песню. В суровом, почти благоговейном молчании сами собой погибли смех и шутки. Не было
ни одного, кто бы не оглянулся назад — посмотреть на горы Кавказа, за которыми лежала
милая сердцу Россия, вся в пушистых вербных сережках, вся в мутных весенних ручьях. Кто
крестился, скупо поджимая опаленные жаром губы, кто слал поклоны на север, прижимая к
груди натруженные крестьянские руки, и видел Карабанов, как покачнулся в седле Ожогин и
припал к холке коня…
— Дениска, ты снова пьян, подлец? — И поручик огрел его нагайкой по спине.
Казак поднял на офицера глаза.
— Ни вот капли, ваше благородие. Ежели што, так урядника спросите. И фляги не
отворачивал, ..
— Так что же с тобой?
— А муторно мне, ваше благородие. Впервой родину спокидаю.
Ровно змея мне титьку сосет… Дозвольте хоть жигитнуть от скуки?
— спросил Дениска.
— Бешеный ты, как я погляжу, — заметил пожилой солдат, носивший громкое имя —
Потемкин. — Ты лучше землицы возьми, дурной: она боль-то оттянет…
Дениска отмахнулся:
— А куды мне ее, черствую-то? У меня вон своя есть, ишо станишная.
— Казак достал из-за пазухи кисет из цветастого ситца. — Матка пошила…
Карабанову вдруг стало не по себе. Черт возьми, никогда не был сентиментальным, а
сейчас ощутил, что не выдержит и выкинет какую-нибудь глупость в духе прапорщика
Клюгенау. Он злобно выругался и, стеганув своего Лорда вперекидку слева направо, погнал его
вперед…
Вскоре вся колонна осталась за его спиной, и он, уже совсем один, пустил коня шагом.
Вокруг было пусто, скалы нависали над головой, жухлые травы никли под солнцем. Старый
ворон, оставив клевать падаль, не спеша взлетел из-под копыт коня, едва не задев лба поручика.
Карабанов остановил коня совсем, и вскоре его нагнал Клюгенау.
— Я вам не помешаю? — спросил он и, сняв очки, стал задумчиво протирать стекла.
— Нет. Мне все равно.
Они поехали рядом.
— Честно говоря, — сказал Клюгенау, — я испугался за вас…
— Испугались — чего?
— Ну… Сами понимаете, ускакали далеко вперед. Один. Что бы вы могли сделать со
своим револьвером?
Карабанов благодарно положил руку на пухлое колено прапорщика.
— Спасибо вам, Клюгенау, — просто сказал он. — Вы мне кажетесь хорошим человеком,
только — не сердитесь — мне с вами иногда бывает скучно…
Клюгенау, пожав плечами, ничего не ответил. Долго ехали молча. Потом прапорщик
сказал:
— Искренность всегда немножко скучна, ибо против нес нельзя хитрить, а это-то как раз,
наверное, и скучно. Я не знаю почему, но вы, Андрей Елисеевич, располагаете меня к
искренности.
— Исповедоваться предо мною тоже не советую, — криво ус мехнулся Карабанов, — я
отпускаю все грехи огулом. Сам грешен..
— А скажите мне, если не секрет, — спросил Клюгенау, — зачем вы сейчас вырвались
вперед?
— Просто решил поразмять своего Лорда.

 

На правах рекламы:

 
   

© 2006-2008 Фонд "Литературная коллекция"