Литературная
Коллекция

Произведения:

Валентин Саввич Пикуль

   
 
 

Баязет

Сел на завалинке играть с прапорщиком Латышевым в шахматы.
Прапорщик хотя играл и хуже Андрея, но раздражал его комментариями.
— Я возьму у вас коня, — предупреждал поручик.
И, в раздумье берясь за патрон от «смит-вессона», заменявший фигуру коня, Латышев с
пафосом декламировал:
— Что ты дремлешь, конь ретивый, что ты шею опустил? ..
Карабанов говорил ему:
— Здесь можете ходить слоном.
И прапорщик, хватаясь за пуговицу от солдатского мундира, заменявшую фигуру,
вспоминал из басни Крылова:
— Слона-то я и не приметил…
Наконец все это надоело Андрею, и он перевернул шахматную доску с патронами и
пуговицами ко всем чертям собачьим:
— Да что вы, прапор, будто гимназист, хрестоматию мне тут зубрите? Играть так играйте,
а просвещать меня не советую! ..
Не зная, куда деть себя, пошел на базар. Очертя голову ринулся Андрей Карабанов в этот
яркий азартный омут. Шум, толкотня и запахи оглушили его. Карабанов жевал кишмиш, лез
пальцами в бочку с дегтем, с видом знатока стучал ногтем по кувшинам. Из озорства отдернул
на одной красотке чадру, плетенную из конского волоса, и в ответ на его дерзость старый
повелитель, толстоносый грязный айсор, издал глухое шипение.
— Ну, не шипи, — сказал Андрей ревнивцу. — Я вот у тебя эту бирюзу покупаю…
Чья-то рука легла ему на плечо: это был Клюгенау.
— Не советую покупать, — с усмешкой заметил барон. — Бирюза — камень зловещий.
Столетиями она растет на костях людей, умерших от безнадежной любви. Пойдемте-ка лучше
со мной и послушаем пение нищих Сатаров!
Прислонясь тощей спиной к стене караван-сарая, нищий перс сидел на солнцепеке,
раскинув босые черные пятки. Впалый и влажный рот его был полуоткрыт, вокруг него
кружились знойные зеленые мухи. Он был одет в русский полушубок, вывернутый шерстью
наружу: по голой груди его, бронзовой от загара, медленно струился грязный пот. Лицо сатара
было матово-зеленоватым, и узкие персидские глаза томно посмотрели на офицеров.
— Восточный соловей, неподражаемый Рубини из Баязета! — сказал Клюгенау и бросил
перед певцом монету.
Сатар достал из-за спины медную тарелку. Первый звук его голоса был печален и
напоминал далекое эхо в горах. Но вот певец оживился, высокая нота, дребезжа и вибрируя,
взлетела куда-то к пыльному небу. От напряжения пальцы на ногах сатара широко
растопырились. Кадык на его шее, острый и шершавый, круто перекатился под мокрой от пота
кожей, и он закрыл лицо тарелкой.
— Боже мой! — удивился Карабанов и невольно вздрогнул: в этом напеве он услышал
отклик своим желаниям, каждый звук голоса опадал на него, казалось, расплавленными
каплями. — C'est etonnant! Mais on n'y peut rien comprendre, — добавил он, повторив по-русски:
— Удивительно! Но тут ничего нельзя понять…
— Обратите внимание, — сказал Клюгенау задумчиво. — Этот сатар переплетает одну
ноту с другой, словно нити в драгоценном хорасанском ковре. И притом, где же тут предел
законам человеческого дыхания, если эти нити у него бесконечны?
— Я больше не могу, — сказал Андрей и отвел тарелку от лица сатара.
Нищий, впавший уже в какой-то экстаз, продолжал свой мотив, и только тут поручик
увидел, каких трудов ему стоит пение: лицо сатара было обезображено выражением муки;
искривленное и уродливое, оно было почти отвратительно…
— Вот тебе еще! — бросил поручик монету нищему и в этот момент увидел Аглаю.
Рассеянно озираясь, она пробиралась через толпу, а за ней следовал денщик мужа с
громадной корзиной овошей на плечах.
Андрей, расталкивая ораву торгашей, кинулся вслед за ней, перехватил за локоть:
— Аглая! Я был лишен тебя целых два года. Но сейчас, когда ты рядом, когда ты меня
любишь…
— Я не люблю тебя, Андрей. Нет. Не люблю.
— Это неправда. Я приду к тебе сегодня.
— Не смей и думать.
Поток людей вертел их в своей толчее и нес куда-то. Андрей не выпускал локтя женщины.
— Ну скажи хоть одно слово, — просил он.
— Андрей, мой милый, — Аглая остановилась. — Забудь меня…

 

На правах рекламы:

 
   

© 2006-2008 Фонд "Литературная коллекция"